Образ Наполеона в романе Л. Н. Толстого «Война и мир» и в стихотворении А. Башлачева «Грибоедовский вальс» — это два диаметрально противоположных образа одной и той же исторической личности. Если Лев Николаевич постепенно, с течением времени повествования, развенчивает «культ личности Бонапарта», то Башлачёв скорее превозносит его с иронической точки зрения. Что повлияло на впечатления этих писателей? Откуда появилась эта чудовищная разница в восприятии одного и того же человека? И, наконец, что вершит историю человечества? Некое «общее — бессознательное» или все-таки личность? На этот и многие другие вопросы я отвечу в своём сочинении.
О корне различий.
Эпоха Толстого и времена брежневского застоя — два абсолютно разных, непохожих фрагмента отечественной истории. Первое — дух прогресса Александра Освободителя.
Второе — позднесоветская тоска (застой). То есть эпохи, в которые жили авторы, так же противоположны друг другу, как и их точки зрения. Связь между ними представляется мне так: во время прогресса, благоденствия и общего процветания людям свойственно обращать внимание на индивидуальность, личность. В застой, при культурной «монотонности» общества, настроенной, безусловно, сверху и являющкйся негативной, государство навязывает своему народу такое мнение, что личность не должна выделяться из общей «толпы». При этих вводных естественно, что творцы, гении и, в целом, люди искусства противоречат общей парадигме.
На деле это проявляется так: Толстой считал Наполеона «выскочкой», а «общее-бессознательное» — истинным творцом истории: «Наполеон, человек, без убеждений, без привычек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми, кажется, странными случайностями … выносится на заметное место», «человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей». В противовес, А. Башлачёв пишет о Бонапарте так, как бы читатель мог представить себе образ идеального человеческого сознания, исчезновение которого главный герой пережить не сумел. Для Степана Грибоедова видение о Наполеоне стало чем-то вроде глотка свежего воздуха: азарт, поющие ядра, гвардейцы, победа — все эти образы создают общую идею насыщенной, яркой жизни; и ощущение спёртости этого «воздуха», как я уже говорил выше, было свойственно всей эпохе застоя.
Именно поэтому разница в восприятии Наполеона у Толстого и у Башлачёва выражена так резко: всему виной противоположенность их эпох и несоответствие исторической конъюнктуры.