Сны в романе, как залезть в подсознание своего героя и что там можно найти?
Я ставлю турку с несваренным кофе на плиту. За окном неустойчивой ряской брезжит рассвет. У меня колет пальцы и слегка колотит все тело от того, чем наполнен воздух. Кофе сварился. Я открываю окно, чтобы пустить в комнату опьянённый щебетом птиц сквозняк. Небо расчерчено проводами и облаками, похожими на распятых птиц, я опускаю глаза в чашку кофе передо мной, а когда поднимаю их, встречаюсь взглядом с мутными, как рассвет посеревших синяков хронической бессонницы, глазами Родиона Романовича Раскольникова. Не дышу. Пытаюсь выдержать эту удушающую пустоту, устоять на краю чёрной дыры. Четыре тиканья секундной стрелки часов, как подёргивание века. Вроде стою.
— Мне снова снился сон, — начинает Родя. — Таких неестественных звуков, такого воя вопля, скрежета, слез, побой и ругательств, я никогда ещё не слыхивал и не видывал. Я и вообразить не мог себе такого зверства, такого исступления…
— Что же произошло? — спрашиваю я, терпеливо обхватывая руками горячую чашку передо мной. Колет пальцы.
— Мне это слишком напомнило один из моих прошлых снов, где я был совсем маленьким, лет семи, и гулял со своим отцом за городом. Тогда пьяные мужики во главе с Миколкой забили насмерть худенькую лошадку, вы помните, я вам давеча рассказывал?
— Да, конечно, помню, — отвечаю я, и, словно слышанный наяву, в голове проносится отчаянный крик маленького Роди: “Папочка, папочка, что они делают? Бедную лошадёнку бьют!”.
— Так вот, в этом сне избивали мою хозяйку, — глаза Раскольникова начинают наполняться безумным, с отливом ужаса испугом. — Да кто! Илья Петрович! Вы понимаете? Я тогда не понимал, за что же, за что же и как это можно! Я думал, я совсем помешался. Я боялся, слишком сильно боялся выдать себя хоть звуком, потому что знал, был уверен, что это из-за меня, что все это из-за вчерашнего… Господи!
— И вы не вышли ей помочь, остановить драку?
— Да как я мог! А если бы меня!.. — я вижу по его глазам, что он был почти готов вскочить со своего места, но заставил себя усидеть.
— Какие вы видите различия в своём поведении по сравнению с первым сном про лошадь?
— Различия? Как же…Там я был готов броситься на тех безжалостных людей…
— А в этом сне сидели и бездействовали. Вы знаете, что отказ вмешаться и предотвратить преступление равносилен содействию ему?
— Как! Так вы обвиняете меня в преступлении?
— Ни в коем случае! — я забываю про кофе, потому что горло наполнено словами, мешающими свободно вдохнуть. — Я верю, что все это всего лишь сны и искренне хочу помочь вам разобраться в своей проблеме. Расскажите мне все, Родион Романович, и эти кошмары оставят вас.
Я внимательно наблюдаю за лицом Роди. Он страшно напуган тем, что творится в нём самом, и этот страх пересиливает всё, переходит все возможные пределы, размывая границу между личностью и хаосом.
— Я поведую вам всё. Мне снился ещё один сон… — в дрожащем голосе Родиона Романовича столько отчаяния, что мне становится его невыразимо жаль.
Именно тогда я решаю, что пока не скажу ему о том, что всё знаю. Знаю о том, что он совершил убийство. Знаю причину затравленного жучьего ужаса в его глазах. Знаю, что означают его сны. Сны — это то, чему не нашлось места в реальности, нечто вытесненное по каким-либо причинам: слишком страшно, слишком стыдно, слишком глубоко, далеко или давно. Совершив преступление, переступив черту, Родя раз и навсегда лишился возможности быть тем человеком, что пытается защищать тех, кого бьют, потому что отныне он — на стороне тех, кто бьёт. И это вскроется, потому что взгляд выдаёт все.
— Вы знаете, что я совершил убийство, — неожиданно сквозь зубы и как-то излишне безэмоционально проговаривает Раскольников. — И в своём третьем сне я возвратился на место преступления.
У меня расширяются глаза, я хочу отпить кофе, но не могу двинуть рукой, не могу сглотнуть, и лишь смотрю в глаза моему герою. Распятые в небе птицы кричат как-то слишком отчаянно.
— Я увидел человека, машущего мне рукой. Я пошёл к нему через улицу, и этот человек привёл меня в тот самый дом. И какая там тишина, даже страшно… Я нашёл там старуху. Это была она. Я постоял на ней, тихонько высвободил из петли топор и ударил его по темени, раз и другой. Но можете себе представить! — я стараюсь изо всех сил не бояться глаз человека напротив меня, но это становится все сложнее и сложнее. — Она даже и не шевельнулся от ударов, точно деревянная! Я тогда пригнулся совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, заглянул и помертвел: старушонка сидела и смеялась, так и заливалась тихим неслышным смехом… Бешенство одолело меня. Я начал изо всей силы бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шёпот из спальни раздавались все сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота. Я бросился бежать, но вся прихожая была уже полна людей… Всё люди, голова с головой, все смотрят, но все притаились и ждут, молчат…
— Так вам кажется, что они все, все люди вокруг вас уже знают о вашем преступлении?
— Конечно, знают, — с маниакальной, уверенной жестокостью проговорил Раскольников. — Все знают. И вы, и следователь, и каждый прохожий, а потому…
И тут случается нечто странное. Родион Романович еле успевает повернуться — позади него, словно соткавшись из воздуха за мгновение ока, уже стоит прекрасно знакомый мне человек, но, очевидно, абсолютно неизвестный Роде, Аркадий Иванович Свидригайлов. Он смотрит на меня совершенно страшно и безумно и, словно пытаясь успеть сообщить как можно больше, отчаянно выпаливает слова:
— Вы не представляете, какую ночь я пережил! — начал он. — Мне все мерещилось, что по мне кто-то ползает, я сорвал с тебя одеяло, зажёг свечу и увидел, как на простыню выскочила мышь. Тогда я понял, что поспать мне спокойно не удастся, но сомнения, в своём ли я уме, меня ещё (или уже) не посещали. Так вот! — жарко жестикулируя, продолжает Свидригайлов, не обращая совершенно никакого внимания на становящееся все более и более озлобленным лицо Раскольникова, которого прервали самым наглым образом, — потом мне привиделась девочка самоубийца, утопленница, лежащая в гробу. Ни образа, ни зажженных свечей не было у этого гроба и не слышно было молитв. Но и не это самое страшное! Я встретил ребёнка — девочку лет пяти, всю мокрую из-за дождя и заплаканную…
Я бросаю взгляд за окно, где совершенно мирное небо встречает очередной рассвет.
— …Я раздел её, положил её на постель, накрыл и закутал совсем с головой в одеяло. Думал было уйти, но решил проверить, спит ли она и как она спит? Я приподнял одеяло и ужаснулся: девочка спала, но щёки её покрывал будто лихорадочный, неестественный румянец, а чёрные ресницы её как будто вздрагивали и мигали, и из-под них выглядывал лукавый, острый, какой-то недетски-подмигивающий глазок. Прошли секунды, и вот уже она совсем перестала сдерживаться, это уже смех, явный смех, что-то нахальное, вызывающее светится в этом совсем не детском лице. Это разврат, это лицо камелии! Я не мог поверить своим глазам!
Мне стоило заранее начать присматриваться к движениям рук Свидригайлова, но я слишком поздно это понимаю, и вот уже в его руках пистолет. Отчего-то мне нужно непростительно много времени, чтобы осознать назначение данного приспособления.
— Эти глаза! — вскрикивает Свидригайлов в исступлении, сотрясая своим воплем утренний воздух, распугивая и так до смерти напуганных птиц. Но меня ничем не испугать, я держусь за свою кружку кофе. — Они обвели меня огненным и бесстыдным взглядом, они звали меня, смеялись! Она простёрла руки ко мне! Пятилетняя! Проклятая! — из последних сил кричит Аркадий Иванович, поднося руку к своему виску.
На лице Раскольников отражается секундное непонимание, а затем бесконечное презрение, смешанное с отвращением, когда Свидригайлов нажимает на курок и падает, словно срубленное дерево или подстреленная птица. Я бездействую. Можете считать меня преступником, но, по моему опыту в данном случае ничего нельзя было сделать.
Раскольников переводит остекленевший взгляд от трупа Свидригайлова на полу ко мне.
Ждёт. А я нет.
— Сны — это ключ в подсознание любого человека. Сравните ваш сон про возвращение на место преступления со сном уважаемым Аркадия Ивановича. (Да-да, именно его, вы не обознались). Что между ними общего, вы улавливаете?
Прекрасно понимая, что ответить мне не способны, я задаю этот вопрос риторически, почти что сквозняку.
— И вас, и господина Свидригайлова, застают врасплох. А именно тем, что не ужасаются, не умирают от ударов топора, не засыпают. Не боятся, подобно любому нормальному ребёнку, а смеются вам, убийцам, растлителям, в лицо, ломают ваш мир, где вы всесильны, безнаказанны, где вы с топором и никто ничего не сможет вам сделать.
Я оправдываю жестокость своих слов тем, что ни о каких церемониях не может идти речь, когда на полу твоей кухни лежит труп самоубийцы.
— Вас поймали, ваше подсознание разыграло во снах свой самый страшный кошмар — вы, упивающиеся своей греховностью, своим правом пренебрегать добром и злом, которое вы сами себе дали, оказываетесь высмеяны, поруганы. На вашу величественность посягнули, вашу мнимую божественность кинули вам под ноги и растоптали. Вы больше не боги. Вы убийцы и растлители. Все проблемы людей от того, что они слишком боятся назвать многие вещи своими именами.
Мой кофе остыл. Какая жалость.