На волнах покачивались чайка, дядя Ваня и три сестры.
Пожилая актриса (помню-помню, у Чехова не пожилая),
Полулежа в шезлонге — а что ж ей быть вне игры? —
Ела вишни, понятно что представляя.
Раньше, до Чехова, люди тоже купались, завтракали, смотрели в окно,
Разочаровывались то в этом, то в том, скучали,
В общем, жили примерно, как мы (плюс-минус), но —
От борта в середину — ещё не знали,
То есть, может, знали, но как бы не до конца,
Что пока они передают соль, потягивают — скажем для рифмы — «Асти»,
Складываются их судьбы, разбиваются их сердца,
Слагается (странное слово, да?) их счастье.
Висеть или не висеть? (вдохновлено Чеховым и Венедяпиным)
Чехов очень жестоко и бесповоротно лишает людей смысла и как будто бы даже жизни. Его комедии совсем не смешные, они – часть той большой трагедии, которую он видит и о которой пишет. Чехов не говорит о Боге, не говорит о большой и сильной любви, не говорит о долге, о деле и даже о месте человека в этом мире. Он просто смотрит на человека, и сам его взгляд, наверное, врачебный, уменьшает человека, делает его слабее, ограниченнее, хуже. И правила новой драмы не объясняют это, но констатируют. «Раньше, до Чехова, люди тоже купались, завтракали, смотрели в окно» — сказал Венедяпин, он это очень точно подметил. «Раньше, до Чехова» — как в точку!
До Чехова мы все имели надежду на достойную жизнь, может быть на простую и банальную, на чувства и размышления, на мелкие бытовые метания, на любовь и веру в нее (пусть иногда и глупую), мы были подвластны «старой» драме, а значит подвластны добру и злу. Мы пили «Асти», передавали соль, с полным осознанием того, что мы понимаем (конечно, может мы и там ничего не понимали, но точно пытались в это верить) к чему и как идет наша жизнь.
Но потом появился Чехов и стало так:
… Что пока они передают соль, потягивают — скажем для рифмы — «Асти»,
Складываются их судьбы, разбиваются их сердца,
Слагается (странное слово, да?) их счастье…
У Чехова вся жизнь как-то сама валится, разрушается. Люди просто смотрят на это и ничего не делают. Смотрят на то, как они умирают, как тонет их мир и надежды, и садятся пить чай, устраивают вечера и танцы, ходят и суетятся. Тут люди бессильны: они не могут поменять ни себя, ни окружающих, ни обстоятельств. Не могут просто однажды перестать жить пошлостью, которую Чехов в них замечает, не могут выбраться из своих чехлов, в которые сами и залезли. «На волнах покачивались чайка, дядя Ваня и три сестры» — опять сказал Венедяпин и опять очень точно. У Чехова мы болтаемся на этих волнах, плывем по течению или просто висим на воде. И нет у нас этой возможности выйти из нее или достать где-нибудь весло и грести самим. Да и не хотим мы делать этого или не можем, может быть, просто нет такого варианта.
Комедия Чехова кроется в том, как мы качаемся на этих волнах, может быть жалко и неуклюже перекатываясь и чертыхаясь время от времени. А трагедия – в том, что мы на этих волнах качаемся, без выхода и варианта спастись. Нельзя повлиять на свое счастье, нельзя его найти или потерять, все сделается за нас, а мы просто смотрим, смотрим, смотрим. И пьем чай, а что еще делать?
Чехов однозначно чувствовал свое время, чувствовал, что все в его время висели на волнах, и начиналась тогда страшная буря.
А сегодня что? Наверное, все еще висим.