Жизнь человека – неостановимый путь, дорога. Движется человек по ней от рождения к смерти. Так думают неверующие. Но на самом деле движение это ведет к Жизни – вечной, светлой и радостной. Так учит Святая Церковь. Этот путь у каждого разный: кажущийся простым и коротким у одних и являющийся тяжелым и длинным у других. Для одних время пути то ускоряется, летит; для других – неожиданно замедляется, призывая всмотреться, вслушаться, вдуматься… Это осознаешь чаще всего тогда, когда понимаешь, что тебе уже 50, 60, 70… Вот и для меня нынешние мартовские дни 2026 г. стали таким замедлением, позволяющим вспомнить, сравнить, а значит, иначе оценить и что-то передумать заново, хотя дни летят по-прежнему и даже быстрее.
***
Я в Амстердаме — городе ремесленников и банкиров, ювелиров и сыроделов, корабелов и туристов. Десятки тысяч людей со всего мира ежедневно едут в Амстердам. В основном чтобы увидеть облик города, который сохранил свою архитектуру и планировку XVII века, необычную для жителей других городов, но вполне приемлемую для местного населения. Амстердамцев узнаешь сразу: молодые и люди среднего возраста несутся на велосипедах в разных направлениях, но одинаково спеша. Старые горожане любят посидеть за кружкой пива, предпочтительно на улице, ведя нескончаемые беседы. А вокруг рассыпаны цветочные и сувенирные лавки, питейные заведения, нескончаемые каналы и мосты. И везде жизнь, везде путь… Попав сюда не туристом, а почти жителем (временным, конечно), я должен кое-что пояснить читателю и начну, как всегда, издалека.
***
В январе 1998 г. я впервые приехал в Англию. Цель была простая и понятная мне, специалисту-хормейстеру, но, согласитесь, довольно необычная: меня, сорокалетнего москвича, пригласил старейший регент Западной Европы, руководитель хора Успенского кафедрального собора протоиерей Михаил Фортунато. Пригласил позаниматься с его хором. Спросите: над чем и зачем? Вопрос не праздный. Хор о. Михаила был и оставался известным во всем Русском Зарубежье. Для многих он был примером русского хора, скромно и достойно осуществляющего свою церковную миссию — нести христианское слово, пением говорить о вере. Чего же в тот момент не хватало хору? Простых вещей: чисто хоровой слаженности, вокального единообразия, технической стабильности. Такое иногда случается, ведь хор — живой инструмент, требующий время от времени настройщика. Вот за этим и позвали меня.
Я пробыл тогда в Англии три недели. Занимался с хором, с отдельными певчими, с клириками Успенского собора и провинциальных приходов. Имел встречу с владыкой Антонием. И вот наступил последний день моего нахождения в Англии. Назавтра я уезжал домой.
***
Это было воскресенье, Татьянин день, а значит – литургия, короткая трапеза и за ней собрание русскоязычной общественности Англии, которую позвал митрополит Антоний ради доверительного разговора. Вероятно, было такое, о чём владыка хотел поговорить с людьми. Так и оказалось. В трапезном зале собрались прихожане собора, представители провинциальных приходов, люди разных профессий и занятий, неравнодушные к будущему Церкви, к которой принадлежали. Среди тех, кто сидел рядом с владыкой, был незнакомый мне священник. Его представили – отец Сергий Овсянников, клирик Никольской церкви в Амстердаме.
Не только ради праздного интереса я присутствовал на встрече, слушал речь владыки. Прежде всего у меня была возможность увидеть тех, кого называли представителями русской эмиграции первой волны, — поседевших стариков, олицетворявших собой дореволюционную Россию, которая крепко жила в их памяти, но которую уже никто из более молодых не знал. Были и те, кто родился в Англии, кто создал смешанные семьи и чьи дети общались по-русски уже гораздо реже своих родителей, бабушек и дедушек, поскольку говорили на иных языках. Были и те, кого вынесла на своем гребне Вторая мировая война, кто родился еще в СССР, но волею судьбы продолжал ныне жить вне его границ и влияния.
Но всем — старым и молодым, состоятельным и беднякам — им выпала участь вынести на своих плечах скорби и радости Церкви Христовой, в которую они ходили. О ней заботились эти люди в первую очередь, и только потом — о себе, своем доме и семье. Такое отношение было определяющим для большинства русских людей, оставивших Россию в смутные годы революции, Гражданской войны, по Божьему Промыслу рассеявшихся по всему миру. Практически с таким отношением к родной церкви жили эмигранты первой и второй волны. Иначе относились к ней те, кто выехал из страны в 1990-е годы. Некоторые из них приводили своих детей-подростков в мой детский хор при Успенском соборе и говорили примерно следующее: «Мы хотели бы сохранить в наших детях знание русского языка. Это главное, но мы также хотели бы, чтобы они скорее забыли ту страну, которую оставили». Слыша подобное, я отвечал так: «Ваше желание невыполнимо. Здесь ваши дети как раз будут постоянно слышать о России. Мы будем растить в них любовь и уважение к стране, в которой они родились. Они будут петь русские песни, учить русские стихи. Так что вы хорошо подумайте, прежде чем отдавать нам своих детей». Такое смешение мнений и позиций рождало порой непонимание и напряжение среди прихожан.
Был на собрании, и состоялся короткий разговор не только о прошлом прихода, но и о текущем моменте. В частности, владыка упомянул меня, приехавшего из Москвы ради работы с церковным хором. От него собравшиеся услышали несколько теплых слов в мой адрес.
***
Закончилось собрание. Люди встали, кто-то окружил митрополита Антония и задавал вопросы, кто-то общался со знакомыми, кто-то собирался уходить. Ко мне же подошел тот самый о. Сергий и с ходу начал:
– Я хочу пригласить вас в Амстердам. Моя матушка когда-то училась в регентском классе в Ленинграде, теперь она регент у нас на приходе, да еще организовала свой любительский хор из голландцев. Мы назвали его «Октоих». Я хочу, чтобы вы приехали помочь ей с хорами. Она очень переживает, что мало умеет.
– Спасибо, но вы меня совсем не знаете.
– Я слышал, что о вашей работе здесь говорил владыка Антоний. Мне этого достаточно.
– Хорошо. Давайте посмотрим, как все будет складываться. Вот мой домашний адрес.
Мы расстались, но начали переписку. Пока заочно я познакомился с Аленой, женой о. Сергия. И в апреле 1999 г. впервые приехал в Голландию. Помню, что, снижаясь, самолет долго летел над полями, засаженными тюльпанами. Представьте — длинные, широкие полосы, и каждая окрашена одним цветом: белые, красные, розовые, черные, бордовые, желтые… «Какое множество оттенков, — подумалось мне. — Они раскрасили землю своими цветами». Впечатление было несравнимое.
***
В те годы «Октоих» занимался в русской православной Никольской церкви на Керкстрад (Церковная улица). Хор состоял исключительно из голландцев, которые по необъяснимой причине пришли в него петь русскую духовную музыку. Не удивительно ли! Хоровая культура весьма развита в Голландии. Хоровые певцы всех возрастов и навыков порой в течение недели чередуют несколько разных хоров — так они любят хоровое пение.
ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ
Музыкантам всего мира известны имена Окегема, Обрехта, Лассо как великих голландских хоровых композиторов позднего Возрождения. Среди сонма мастеров славится нидерландская полифоническая школа, которая на протяжении нескольких столетий являлась ведущей на европейском континенте. Полифонисты — это музыкальные математики высшего разряда. Возможно, поэтому даже в душе нынешнего голландского любителя крепко живет активное приятие хорового искусства, зовущего его петь в хоре.
Голландцы — настоящие любители хорового пения в самом высоком значении слова. Они начинали петь в детстве и продолжают петь в течение жизни. Большинство из них никогда не учились профессионально, не собирались становиться музыкантами-профессионалами. Но их рвение и энтузиазм позволяют наполнять концертные залы искушенной публикой; в их храмах, вплоть до деревенских, есть небольшие ансамбли и даже хоры. Хоров в Голландии много, разных и всяких, и нам, потомкам государевых и патриарших певчих дьяков, наследникам Глинки, Чайковского, Рахманинова и Свиридова, есть что вспомнить в своей собственной истории, а также чему поучиться у такой небольшой страны, как Голландия, в смысле энтузиазма к хоровому делу, я имею в виду.
Уже в первые годы своей творческой жизни «Октоих» произвел тот эффект, на который надеялись отец Сергий Овсянников и его супруга. Они оба верили, что камерный хор сделает свое миссионерское дело — что через русскую церковную музыку голландцы обратят свои взоры к православию. Так и случилось. Очень скоро из хора потянулся маленький, но ощутимый «ручеек человеческих душ» в церковный хор прихода. Они принимали православие и становились членами Русской Церкви в Голландии.
***
С «Октоихом» я совершил немало успешных и памятных дел: гастроли по России (2001), внутри Голландии (2000, 2004, 2005), поездка в Англию (2007). Для первой зарубежной поездки хора была определена Россия: Москва и Золотое кольцо. Голландцы ехали в гости к Камерному хору Православного Свято-Тихоновского богословского института, которым я руководил в те годы. Поездка прошла замечательно. Всем сердцем певчие «Октоиха» почувствовали Россию, полюбили ее храмы и монастыри, которые посещали и в которых пели. Находясь в России, они глубже восприняли красоту и богатство того певческого, хорового искусства, которое однажды привлекло их в хор. Группа из 30 человек побывала в малых городах, в российской глубинке, два дня жила в большом и гостеприимном доме в окрестностях Мышкина — чудного волжского городка в окружении настоящей нетронутой русской природы: холмов, перелесков, ручьев. Десять верховых лошадей были предоставлены в их распоряжение хлебосольным хозяином дома. Вместе с Аленой в Россию поехала ее мама Татьяна Филипповна Стоянова — музыкант, писатель, регент, чудесный человек. Одесситка.
Голландские певчие Алены Овсянниковой пели всюду, где предоставлялась возможность — в залах, в храмах, в музеях, на открытом воздухе. Восторг и радость от соприкосновения с Россией с лихвой перекрыли все те неудобства и несуразности российской действительности тех лет, которые слишком часто встречались на пути. Стоически были перенесены ночевки в полуразоренном Доме колхозника во Владимире и отравление сырой водой из-под крана. Не помешал вопиющий непрофессионализм туристической фирмы, которая, не стесняясь, пыталась нажиться на наивных голландцах. Россия полюбилась им, вошла в их распахнутые сердца и осталась там, может быть, навсегда.
Несколько памятных «зарисовок с натуры»:
… Шереметьево. Прилет хора в Москву. Взволнованная Алена подходит ко мне.
– Евгений, выручайте. Таможенники не пропускают нашу видеоаппаратуру. Говорят, что не хватает одной подписи.
– А вы не пробовали…?
– Сколько?
– Я думаю, этого хватит.
Сотый километр Горьковского шоссе. Стоянка автобусов. Несколько человек вышли размять затекшие в дороге спины. Оператор, которого специально наняли в Голландии для съемок фильма о поездке, воспользовался первой же возможностью приступить к делу. Он увлечен, снимая крупный план, и не слышит, как у него за спиной медленно сдает задом отъезжающий автобус. Проходит секунда-другая, и оператор с автобусом соприкасаются. Раздаются крики людей, видящих, что человек с камерой в руках падает, роняя ее на землю. Замечательна реакция водителя:
– А чего он не смотрит? Глаз, что ли, нету?
Произнося эту тираду, водитель так и не поднялся со своего места. Он не догадался встать и броситься на помощь сбитому им человеку.
Оператора подняли, дорогущую камеру отряхнули, на вид вроде цела. Но ошиблись люди: оптика камеры была повреждена настолько, что снятый фильм невозможно было вывести на соответствующее заказу качество. Все оказалось сделано зря.
Владимир. Дом колхозника. Ошарашенные интерьером и состоянием комнат-номеров гостиницы, ко мне подходят двое голландцев.
– Евгений, можете зайти к нам в комнату?
– Да, конечно, а что такое?
– Мы не можем спать в такой грязи. Эти комнаты не убирали много дней или недель. Постельное белье с дырами, наволочек нет, полотенец нет. Вода в кране тоже не очень вкусная.
– Вы пили воду из-под крана?
– Да, очень пить хотелось. Мы в Голландии всегда пьем сырую воду.
Через час наивные смельчаки поняли свою ошибку. В России так давно уже не поступают.
Окрестности Владимира. Чуть начинает зеленеть майская поросль. Весенний разлив. Голландцы приехали осмотреть церковь Покрова на Нерли.
– Друзья мои, всего в нескольких ста метрах отсюда вы видите жемчужину русского церковного зодчества XII века. Мы хотели бы подойти поближе, но это вряд ли удастся сегодня осуществить. Река Клязьма еще не вошла в свои берега – весенний разлив, что поделать? Жаль, конечно, но придется отказаться от этой мысли. Посмотрим издалека.
– Ни за что! Мы пойдем к храму по воде.
– Вода холодная, простудитесь. Сорвется репетиция и концерт.
– Голландцы простудятся? Никогда. Все состоится.
Засучив брюки, группа мужчин и женщин входит в реку и по колено в воде идет к церкви. Они победили!
Ростов Великий. Экскурсия по Кремлю. Голландские певчие слушают колокольные звоны, осматривают храмы. Заходят в один из них, кажущийся совсем небольшим в сравнении с массивной колокольней, под которой он находится. Внутри ремонт, стоят строительные леса, лежат инструменты. Стены готовят к росписи, реставрируют иконостас, в котором писаные иконы временно заменены на репродукции.
– Мы находимся в зимней церкви конца XVII века…
Все слушают рассказ экскурсовода и по окончании просят позволения что-нибудь спеть. Алена начинает: «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на Небесех…» К ней присоединяются остальные, и тихое пасхальное пение разносится по храму. Неожиданно один из басов начинает вытирать слезы. К нему оборачивается Татьяна Филипповна, обнимает и говорит: «Благодарю», – и тоже плачет.
Ростов Великий. До начала концерта в Кремле остается два часа. Матушка Татьяна озадаченно обращается ко мне:
– Вы видели этот зал? Он как коридор — длинный и узкий, а еще низкий потолок и тесная сцена. Алена не хочет там петь. Что делать?
– Пока не знаю. Зал, конечно, плохой — это ведь бывший советский клуб, пригодный только для демонстрации кино.
– Может, споем в каком-нибудь храме?
– Надо подумать.
Мы говорим на улице внутри ростовского Кремля, рядом с небольшим прудом, который когда-то был местом отливки церковных колоколов. С противоположного берега до нас отчетливо доносятся голоса разговаривающих туристов.
– Эврика! Будем петь здесь, на берегу этого пруда.
– То есть как, у пруда? Петь на улице? Прямо так — под небом? Алена не согласится.
– Согласится. Зовите ее и всех певчих сюда. Будем репетировать. Здесь и не тесно, и купол есть — Небесный.
Концерт прошел с большим успехом. Это была лучшая «сцена» всей поездки.
На подъезде к мосту через Волгу в Угличе. Водитель автобуса:
– Пожалуйста, переведите голландцам, что всем надо выйти из автобуса и идти через мост пешком. Сядете в автобус на другом берегу.
– А можно узнать, почему?
– Вы иностранцы, а мост через Волгу — стратегический объект. Чтобы провезти по нему иностранцев, надо заранее обращаться в МИД, платить пошлину и получать разрешение. Дешевле и спокойнее всех высадить и ничего никому не говорить.
Дорога из Углича на Рыбинск. Мы в автобусе. Мчимся к переправе через Волгу.
– Почему тормозим?
– Дальше нет дороги. Видите — асфальт кончается. Разворачиваемся и едем обратно. Что-нибудь придумаем.
– И никакого указателя, что дорога на ремонте. Потрясающе!
– Россия!
Паромная переправа через Волгу. Мы сидим рядом с Татьяной Филипповной на палубе железного «чудовища» — парома, который, вероятно, сошел со стапелей Путиловского завода еще в конце XIX столетия. Кажется, что эта видавшая виды посудина никак не сможет доплыть до противоположного берега широкой русской реки.
– Вы знаете, Евгений, я так волнуюсь, видя все это. Вы показали нам Россию такую, какая она сейчас есть. Благодарю вас от всего сердца.
«Из-за острова на стяжень1 на простор речной волны выплывают расписные…», – вдруг начинает громко петь Татьяна Филипповна. К ней присоединяюсь я, Алена, на нас оборачиваются люди. Всем радостно и хорошо.
Артемьево. Усадьба Александра Бирюкова, моего одноклассника по московской школе. Александр предоставил в распоряжение голландцев семейную усадьбу, свой родовой дом, а сам с семьей работает за прислугу: готовит еду, топит печи, убирает комнаты, снаряжает лошадей. Дом большой, дореволюционный — барский, как говорили раньше. В нем 28 комнат на двух этажах. Некоторые из них «претерпели» евроремонт ради приехавших заморских гостей.
Мы сидим с Аленой на толстенных бревнах около дома.
— Я вам очень благодарна, Евгений. Все наши певцы просили меня передать вам, как они признательны за внимание и заботу. Поверьте, голландцы — люди неприхотливые. Достаток у них средний, собирали деньги на поездку целый год, и то, что они увидели здесь, — это очень важно для них, для «Октоиха». Вы вдохнули в нас новую жизнь для дальнейшего творчества. Спасибо вам.
Москва. Вечер накануне отъезда. Прощальный обед двух хоров в ЦДРИ после совместного концерта. Вокруг суетятся неизвестные люди, руководимые главой турфирмы.
— Галина Сергеевна, все готово к застолью?
— Евгений, так получилось, что ужинать будут только гости.
— Что вы такое говорите? Мы же договаривались с вами, что готовим стол на два хора.
— Понимаете…
— Хорошо. Посмотрим, как это у вас получится.
Московские и голландские певчие общаются, поглядывая на официантов, которые накрывают ужин явно не на всех. Зовут к столу. Предупрежденные мною, москвичи стоят поодаль в ожидании. Голландцы недоуменно рассаживаются за столом, не понимая, куда сядут их русские друзья.
— Евгений, голландцы не хотят ужинать без вас. Давайте без скандала уйдем куда-нибудь в другое место, а деньги с турфирмы взыщем за невыполнение договора.
***
Вспоминать можно немало. Но и этого довольно. Надо бы переходить к дню сегодняшнему и завершать не в меру затянувшееся «начало издалека». С другой стороны, написанное выше давно улеглось, отложилось, а теперешнее еще только происходит, о нем писать непросто, а главное — нынешнего пока просто мало. Однако заявлено…
Эта поездка планировалась более полугода назад. В ней нашлось место четырем репетициям, двум концертам, краткой работе с местными регентами Никольского прихода. «Октоих» нынешний изменился. В нем поют несколько русскоговорящих. Но большинство — по-прежнему голландцы. Есть такие, кто остается в хоре более 10–15 лет. Этим старожилам уже не надо объяснять смысл многих церковнославянских слов. Их певческий багаж достаточно объемный: словарный, музыкальный, литургический. Они — опора Алены в работе, как и для меня. Но удивительно и то, что Алена, как и раньше, постоянно думает об обновлении репертуара, а значит, знакомит хор с новым композиторским языком, новыми средствами выразительности и прочими премудростями хорового искусства.
В минувшее воскресенье я стал свидетелем большого наплыва людей на литургию, что оказывается неслучайным, а уже достаточно устойчивым явлением. От некоторых клириков я услышал, что в сегодняшней Голландии наблюдается явный интерес к религиозной жизни. В храме появилось много молодежи, школьников. Они не просто из любопытства заходят в церковь. Они по-настоящему ищут ответы на свои вопросы, просят священников о разговоре, проходят катехизацию и вливаются в число прихожан. Разумеется, встает вопрос: чем вызван этот интерес, что движет современной молодежью? Напрашивается одно объяснение — происходит переоценка прежних и общепринятых жизненных установок, идет незримая внутренняя духовная работа ума и сердца, которая и ведет человека по пути поиска. И тут очень важно, чтобы Церковь сумела принять этих людей, за которыми будущее.
Прошла уже третья спевка. Завтра будет последняя, уже с участием моих сыновей. Они едут в Амстердам, с одной стороны, встретиться со мной, с другой — принять участие в концерте. Ради этого жертвуют заработком, отпрашиваются с работы, что для меня есть подтверждение наличия в их характерах тех качеств, которые были заложены в семье. Дмитрий и Сергей, вливаясь в «Октоих», укрепят хор своими уверенными, чистыми голосами. Оказалось, что их жду не только я, как их отец, но и хор.
Вчера в первой половине дня Алена предложила мне съездить на море. В Голландии это сделать несложно. Садишься в поезд, и через полчаса ты оказываешься в маленьком приморском городке, который славен своими песчаными пляжами и новейшим стадионом Формулы-1. Рев моторов этих монстров порой навязчив, но море все-таки побеждает шум своей внутренней тишиной, которая присуща всей природе в целом. Естественные звуки, нас окружающие, имеют гораздо большую гармонию с восприятием человека, о чем лишний раз подумаешь, вздрагивая от накатов тысячесильных движков. Каково же тем, кто увлечен этим ревом и скоростями?
Есть еще одна привлекательность в посещении моря – вкушение его даров. Если в Амстердаме ты еще должен найти места продажи морепродуктов, что не всегда сопровождается удачей, то на море такое место обязательно быстро сыщется. Голландия по праву соперничает со скандинавскими странами, население которых издавна является потребителем своих же морепродуктов. Креветки среднего размера, крабы, небольшая камбала, треска, скумбрия, тунец – разнообразие видов рыб, воплощенных во множестве блюд и рецептов, сводит с ума, тем более все местное сырье не подвергается привычной нам тотальной заморозке. Формула простая: накануне выловили – с утра продают. Особенно аппетитны русскому человеку небольшие кусочки трески, обваленные в тесте и обжаренные в масле. Четыре-пять минут, и ты готов расстаться с несколькими евро, чтобы не чувствовать себя отверженным в этом мире. Треску подают с разными соусами и салатами – на любой вкус.
Но на вершине местной «пищевой цепочки» стоит скромная селедка, маленькая, кажущаяся обыкновенной на вид и встречаемая только здесь. Голландцы едят ее свежей (по крайней мере, она такой кажется) с мелко порубленным репчатым луком и маринованными огурцами. Прежде чем ее подают покупателю, селедку чистят от внутренностей и позвоночника, разрезают на кусочки. Все это происходит на ваших глазах, подчеркивая тот факт, что эта селедка долго не хранится. Да, ее упаковывают в вакуумные пакеты, обещают вам двухдневную сохранность, но не спешите верить продавцам на слово. Не пытайтесь привезти селедку домой. Она даже отдаленно не будет напоминать ту, которую вы бережно берете в руки, нежно кладете на возбужденные вкусовые рецепторы и не замечаете, как проглатываете. Голландская селедка тает, оставляя бесподобное послевкусие. Испробовав однажды эту райскую (на мой взгляд) пищу, становишься ее поклонником на многие годы.
***
Материал моего рассказа естественным образом сложился из вполне эклектичного соединения нескольких частей:
воспоминаний, которых уже немало;
немного жизненной философии, без которой мне трудно обходиться;
дневниковых записей, фиксирующих происходящее сейчас.
Каждой части нашлось здесь место; я бы даже сказал, что все они в той или иной степени появляются всюду, что «выходит из-под моего пера». Их соединение мне видится вполне органичным.
Однако конкретно третья позиция вынуждает, не откладывая, констатировать приятный для меня факт — приезд в Амстердам моих сыновей. Вчера после работы они сели в самолет, который через 45 минут доставил их на континент, а там — поезд, трамвай, объятия, легкий ужин и сон. Сегодня один уже умчался на пробежку, другой еще нежится в постели. Через пару часов — спевка. Надо привести себя в порядок, выпить утренний кофе, закусить свежей селедкой и можно… продолжать жить, петь хором и радоваться, что мы вместе.
Остаток дня после спевки был посвящен Амстердаму. Город впечатляет своим видом, но разочаровывает лишь одно — несметное число туристов. Их толпы, и представляют они все части света. Центр города заполонен шатающимися мини-ордами развязной молодежи, группами послушных гиду пенсионеров и другими разношерстными объединениями трудящихся масс. Всюду очереди: за едой и пивом, в музеи и туалеты, за местом за столиком.
На улицах много любопытного, например, крохотные двухместные и одноместные машинки на электрической тяге, которые выглядят так, словно забытые детьми игрушки; они чрезвычайно популярны в городах из-за дорогущих парковок; такую протиснешь между лавочками или напротив входной двери. Иногда видишь оставшееся от велосипеда переднее колесо — обычное колесо, надежно привязанное цепью, но это единственное, что осталось от стоявшего здесь велосипеда. Грабители крадут их по частям, дополняют недостающими деталями и либо пользуются ими сами, либо продают их под титлом «second hand».
Почему-то именно сейчас десятки центральных улиц ремонтируются. Идет замена брусчатки и городских подземных коммуникаций. В городе довольно мусорно, но жизнь продолжается: позванивают трамваи, несутся велосипеды, идут прохожие. Кстати, здесь заметно меньше, чем в Москве, доставщиков еды, что радует. Да и тех собираются запретить или ограничить места их проезда. Вот бы и нам решиться убрать этих бедолаг с наших тротуаров, вернув пешеходам былое спокойствие и достоинство.
***
В воскресенье утром была служба. Я стоял недалеко от клироса, слушая происходящее. Пел небольшой состав в шесть человек, без сопрано; регент Алексей исполнял верхний голос, что меня всегда убеждало в благозвучии такого варианта. Вообще церковный клирос вполне допускает и покрывает всякие несуразности, которые в светском пении невозможны. Для регента несложно сделать несколько перестановок, и пение пойдет вполне прилично.
Есть и другие особенности, которые до сих пор имеют место в церковной жизни, например, самоучки — или самородки, что звучит гораздо достойнее. В церкви есть место самородкам как талантливым людям, выдвинувшимся из народа благодаря Божьим дарам. Один из видов самородков связан с церковным пением — это регенты церковных хоров. Всем известный архимандрит Матфей (Мормыль) являлся ярким представителем семейства самородков. Народная молва присвоила ему имя Регент всея Руси, т. е. единственный в своем роде, уникальный, и он таким и был. Отца Матфея следует считать лучшим русским регентом XX столетия. И подобными ему самородками были едва ли не все выдающиеся регенты всей русской церковной истории. Нынешний регент Никольского прихода в Амстердаме Алексей, т. е. один из помощников старшего регента Алены Овсянниковой, является чистой воды самородком — учившимся эпизодически, стихийно и в основном ставшим знатоком хоровых дел, пока подмастерьем, благодаря своему энтузиазму и сложившимся обстоятельствам. Учтите это, дорогие дети и все те, кто сомневается и не верит в силу Божию! Все возможно верующему!
***
Вчера днем состоялся первый запланированный концерт в Kleine Kerk. Это совсем небольшая протестантская церквушка в спальном районе близ Амстердама. «Спальный» — не совсем то, к чему привыкли наше ухо и глаз. Вокруг двухэтажные симпатичные частные дома, тихие улочки, зелень, словом, голландский пригород. Просто Подамстердамье.
Организацию концерта взяла на себя местная церковная община, пригласившая «Октоих». Слушателями были местные жители, их друзья и знакомые. Всего собралось человек 70. Входная плата — 15 евро на покрытие расходов на рекламу, чай и гонорар хору в 700 евро.
Не покривлю душой, если скажу, что концерт был очень удачным по атмосфере. Хористы старались, многое получилось. Да и программа была не из простых: несколько произведений с солистами и ансамблями.
Как это принято в артистических сообществах, последовало приглашение отметить удачное выступление посиделками в духе времени и прошлых традиций; как говорили, «все честь по чести».
В понедельник вместе с Аленой мы поехали погулять в старую голландскую деревушку Маркен — немного на автобусе, немного на теплоходе, побольше пешком. Гуляние — это тоже вид работы. Устают ноги, притупляется внимание и восприятие здешних красот; бывает, что голова больше думает о «хлебе насущном». И тем не менее такие поездки запоминаются, тем более что я уже был в Маркене в далеком 1999 г.
Сегодня последний концерт и последний день моего пребывания в Голландии. Завтра — домой!
Вот теперь уже действительно всё! Осталось добраться до дома. Раньше на перелёт уходило 3 часа, а всего со всей дорогой и ожиданиями — часов 6. Нынешний путь домой занимает в два раза больше времени.
Вчерашний концерт показал очевидную истину: второе выступление обычно лучше первого. На первом все проверили, приноровились, а во втором раскрылись полностью. Вчера атмосфера в зале была теплее. Было больше своей публики, которая постоянно ходит на концерты «Октоиха». Что ж, за 30 лет существования хора иметь свою публику полагается. Это обычное дело.
Возможно, на этом я завершу свои записки. Всё-таки немного устал. Напряжение репетиционных и концертных дней, необходимость постоянно говорить на английском языке, волнительные свидания с близкими людьми позволяют мне немного расслабиться и оглянуться назад… Но не буду. Впереди у меня возвращение домой. Вот об этом и буду думать. До встречи.
Post scriptum
И все-таки. Теперь, спустя несколько дней после возвращения на родную землю, не могу без улыбки не вспомнить окончание поездки, т. е. дорогу обратно. Наверное, так устроен человек, что, живя свободно, но попадая время от времени в ситуации официальных отношений с государством, он лишний раз понимает свою фатальную зависимость от него. И даже неважно, от какого именно государства — от своего или чужого. Государство всегда найдет, чем припугнуть гражданина.
Возьмем, к примеру, момент прохождения сквозь «верблюжье ушко» таможенного контроля в аэропорту. Ты знаешь, что избежать этого не можешь, готовишься к нему, волнуешься, «проигрываешь» в уме этот путь, представляешь всякие последствия. Возможно, ты излишне фантазируешь, но волнения несомненно испытываешь.
Вот и я, прощаясь с Амстердамом, вдруг столкнулся с просьбой проверяющего открыть чемодан. Любой человек насторожится — что могло заинтересовать таможенника? Вроде ничего запрещенного нет, а волнуешься.
— Ваш чемодан?
— Мой. Откройте, пожалуйста.
Открываю. Тот внимательно смотрит на экран компьютера, стараясь понять, какой подозрительный предмет в моем чемодане вызвал подозрение его коллеги.
— Что это?
— Сыр.
— Какой сыр?
— Голландский.
— Откуда?
— Из магазина.
Таможенник берет кусочек сыра, проводит по нему особым крошечным листочком, этакой лакмусовой бумажкой.
— Минуту.
Стою, жду, напряжение возрастает. Таможенник идет к прибору, куда-то опускает бумажку, что-то там поворачивает, подкручивает. Присматривается. Минута растягивается до десяти. Возвращается ко мне и без тени улыбки произносит: «Спасибо, свободны». Так просто. А ведь я уже начал думать: не тот сыр купил, не у того голландца купил и вообще зря купил, лучше бы не покупал, а если уж купил, то сразу бы и съел. И дело с концом!
Другой эпизод. Летим в самолете в Турцию. Нынче сразу в Москву не отовсюду полетишь. Надо круголя дать, поболтаться в чужом турецком аэропорту, потратить нелишние денежки на еду, снова контроли проходить и на всякие вопросы отвечать. Летим, значит, а самолетные проводники начинают свой обход по вымогательству денежных средств граждан производить. Им мало, что билет нынче стоит втрое дороже прежних расценок. Им надо еще мелочишко у человека выудить, и многие не выдерживают и соглашаются отдать кровные на обогащение буржуинов.
Вот и я попался, решил бутерброд прикупить да чайком себя потешить. Проводник улыбается, как родному, называет заморскую цену за невзыскательный по виду и содержанию бутерброд, я вынимаю оригинальную ассигнацию в 10 евро. Протягиваю.
— Мы кэш не берем. Только кредитную карту.
— У меня нет кредитной. Может, возьмете денежки? Они настоящие.
— Нельзя.
— Почему?
— Нельзя, и все.
Наш диалог слышит сосед-пассажир. Настоящий голландец. Дождавшись, когда проводник пошел дальше обирать честной народ, поворачивается ко мне и протягивает свой бутерброд, полученный раньше меня от того же проводника.
— Пожалуйста, возьмите мой. Я уже наелся.
И я с благодарностью взял. Запил водичкой из бутылочки и был счастлив. Вот и такие бывают голландцы. Подобная сцена вынудила меня сделать некое обобщение, обозначить некие характерные черты сегодняшних голландцев. У меня есть на это основания, поскольку регулярно встречаю голландцев уже почти 30 лет.
Должен сделать оговорку — большинство голландцев, которых встречал и встречаю, были и есть православные голландцы, т. е. близкие нам по духу. Но вот в самолете был вполне себе обычный голландец, по каким-то своим надобностям направлявшийся в Турцию, как и я. Вежливость, уступчивость, открытость до наивности, непосредственность до детскости — это самые заметные для меня их черты. И это при том, что в голландском характере есть многое от жителей морских приграничий. Голландцы веками осваивали море, строили корабли, отправлялись в далекие страны, открывали новые земли, пиратствовали, но не шибче англичан и испанцев. Ведь приглянулись голландцы нашему Петру! А чем? Мастеровитостью, деловым характером, крепостью слова, простотой и общительностью. Голландцы веселые и увлекающиеся. Любят петь. Они жизнелюбы. Вот именно такие мне и попадаются до сих пор, за что я им премного благодарен.
Е.С. Тугаринов
- Существует более популярный вариант: стрежень. Татьяна Филипповна пела именно стяжень. ↩︎
